Abdessadeq Chiqara and his Orchestra - 'She quenched my thirst in the night, dark as her hair' - 'عبد الصادق شقارة - 'سقتني في ليل شبيه بشعرها

***

سقتني في ليل شبيه بشعرها

شبهت خديها من غير رقيب
فما زلت في ليلين شعر و ظلمة
و شمسين خمرين وجه حبيبي

عبد الله ابن المعتز

***

Утолила жажду мою в ночи, волосам её подобной,
Подобной её щекам, незаметно.
В двух ночах я оказался - в темноте и волосах её,
И словно два солнца - щёки на лице моей любимой

Абдаллах Абу-ль-Аббас Ибн аль-Мутазз

Alfred Ed. Brehm on camels - Альфред Эдмунд Брем о верблюдах

<...> « Верблюд так же делится на породы, как и лошадь; между благородным верблюдом, воспитанным у бишаринов (кочевое племя в области Беллед-Таки, в Судане) и называемым хеджин, и обыкновенным египетским вьючным верблюдом такая же разница, как и между арабским конем и ломовиком. Бишаринский хеджин — совершеннейший из всех известных мне верблюдов; он способен в течение одних суток ровной рысью пройти 5, без особого усилия 10, и с усилием даже до 20 немецких миль; поэтому его употребляют исключительно для верховой езды, и с ранней молодости приучают к ходьбе рысью. Рысь его до того скора, что лучший конь с трудом за ним поспевает (рысью же). Египетский вьючный верблюд — громадное животное, с короткими и толстыми ногами, с приземистым и мощным телом, очень ленив и разогнать его рысью очень трудно; бишарин напротив того высок на ногах, сухощав, тонкокостен и неутомим, для переезда чрез обширное пространство неоценим, притом же его походка ни мало не утомляет ездока; египетский верблюд, пожалуй, непригоден для путешествия через пустыню, но зато выносит такие чудовищные тяжести, что египетское правительство издало закон, по которому никто не имеет права навьючивать более семи арабских центнеров (около 570 венских фунтов) на одно животное.

Обе породы имеют свои преимущества, но бишарин решительно выше вьючного. Каково было бы мученье, если бы приходилось ехать по целым дням на верблюде, который ходит только шагом! Это животное ступает не так, как млекопитающие (исключая жирафа), то есть не ставит единовременно правую переднюю и левую заднюю ногу, а двигается за раз всем боком, причем поднимает заднюю ногу примерно на 1/4 секунды прежде, чем переднюю. От этого происходит такое раскачивание спины, что ездок поневоле должен выделывать жесты наподобие китайского болванчика. Скорость шага навьюченного верблюда равняется скорой ходьбе привычного пешехода; таким образом пришлось бы 12 часов в сутки раскачиваться и кивать против своей воли. От всего этого избавляет вас хеджин. Добрый бишарин широко расставляет свои ноги и идет такою покойной рысью, что рекомендующий его араб считает себя вправе дать о нем следующий, несколько преувеличенный отзыв: «Тушруб финджан кахвэ аалэ тахеру!» (араб. "На его спине можешь выпить чашку турецкого кофе"!, не пролив из нее ни капли, как подразумевается). Но добрый хеджин имеет еще много других хороших качеств: он не упрям, не кричит, когда на него влезаешь или слезаешь с него, и вовсе «не требует плети».

Нужно по нескольку месяцев иметь дело с верблюдами, чтобы оценить по достоинству все эти качества, потому что иначе невозможно себе представить, что такое верблюжье упрямство. Если он чего-нибудь не захочет делать, то какие адские усилия требуются для его укрощения! Он приходит в ярость, издает из глубины горла страшное рокотание, выпучивает из шеи пузырь, надутый воздухом, величиною с детскую голову, из которого cочится слюна, ревет, кусается, лягает и закусывает удила. Всадник изо всей силы натягивает поводья, заворачивает ему голову назад, так, чтобы она стояла вертикально, старается голосом успокоить или же запугать верблюда, — все напрасно, он еще бешенее несется дальше. Но вот удалось ухватиться за тонкий ремень, продетый в одну из его ноздрей: начинаешь тихонько тянуть его к себе, и зверь встал как вкопанный. Хочешь принудить его лечь на землю, - он снова ревет; наконец, лег, только что подойдешь к нему, чтобы влезть на спину, яростный рев раздается еще пуще прежнего и перемежается с жалобным визгом, словно скотина жалуется на обиду, и потом опять переходит в необузданную ярость. Едва поставишь ногу в стремя, как животное, точно одержимое бесом, с невероятною быстротой вскакивает на ноги и скачет прочь. Нужно ехать рысью, он стоит, ни с места, или вертится кругом, или же бежит к изгороди из мимоз с намерением сбросить седока в чащу этих кустов, густо усаженных длинными колючками, острыми как иглы; ударишь его плетью — опять начинается по порядку все тоже, с теми же околичностями. Сущее отчаянье с такою тварью! Хеджин же в сравнении с нею то же, что образованный человек в сравнении с самым грубейшим болваном.

Раз уж я разговорился о пороках верблюда, перечислю и остальные его дурные качества. Арабы обращаются с верблюдом со всевозможною заботливостью, однако, я только раз имел случай подметить в одном из этих скотов некоторую привязанность к хозяину. Злонравные верблюды бьют и кусают своих хозяев, в чем я убедился однажды через одного проводника, которому собственный верблюд искалечил левую руку зубами. При всем том верблюд труслив, он защищается копытами и зубами только против слабейших животных; вой гиены наводит на него величайший ужас; а если вблизи каравана зарычит лев, то верблюды рассыпаются во все стороны. Что касается умственных способностей, то они в этом отношении стоят на низшей степени: единственные признание смышлености, которые я в них заметил, ограничиваются памятью местности, знанием путей, по которым они часто проходят; к этому можно еще присоединить чрезвычайно развитую любовь к детенышам; об этих забавных зверках они пекутся с величайшею нежностью.

Но у верблюда есть и великие добродетели. Он очень вынослив, может долго переносить жажду и вследствие этих свойств справедливо считается полезнейшим из всех африканских домашних животных. Он питается обыкновенно жесткими репейниками, грубой иссохшей травой, а в деревнях соломою дурры; только во время усиленных переездов чрез пустыню ему дают зерен дурры. Он пожирает сочные листочки мимоз вместе с ветками, на которых сидят жесткие, острые колючки от 3 до 4 дюймов длиною, но они не причиняют никакой раны ни его толстокожему нёбу, ни бородавчатым губам. Heредко он с удовольствием съедает какую-нибудь старую корзину, сплетенную из листовых жилок финиковой пальмы. В летнее время навьюченные верблюды могут, без вреда для себя, 4 или 5 дней обходиться без пойла, а в дождливое время — зимний сезон внутренней Африки, — когда им достается много зеленого корму, они от 8 до 10 дней легко остаются без воды. Зато когда дорвутся, то уже выпивают зараз по нескольку ведер. Некоторые путешественники рассказывают басню, будто бы в пустыне в крайних случаях истомления жаждою распарывают живот верблюда, чтобы воспользоваться водою, содержащейся в его желудке. Я расспрашивал на этот счет старых шейхов, поседевших в переездах по пустыням: никто ничего такого не слыхивал. Я и сам убедился, присутствуя при вскрывании только что убитых животных, что совершенно невозможно пить воду, перемешавшуюся с желудочным соком животного и со всеми питательными веществами, наполняющими его желудок. Эта кашица имеет противнейший запах, который не проходит и тогда, когда для выделения воды ее процеживают и потом еще эту воду кипятят. Впрочем и без этого натянутого доказательства необыкновенной полезности верблюда драгоценные его качества очевидны. Верблюды составляют величайшее богатство кочевых племен, занимающихся их воспитанием, поддерживают существование многих людей, и кроме того обусловливают возможность торговли и путешествий, a следовательно и цивилизации в таких странах, которые без них едва ли были бы обитаемы ». <...>

(Брем А. Путешествие по Северо-Восточной Африке, или по странам, подвластным Египту: Судану, Нубии, Сеннару, Россересу и Кордофану (1849-1852))

Александр Блок "Скифы" - Alexander Blok 'Scythians'

Скифы

Мильоны - вас. Нас - тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы - мы! Да, азиаты - мы,
С раскосыми и жадными очами!

Для вас - века, для нас - единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас
Монголов и Европы!

Века, века ваш старый горн ковал
И заглушал грома, лавины,
И дикой сказкой был для вас провал
И Лиссабона, и Мессины!

Вы сотни лет глядели на Восток
Копя и плавя наши перлы,
И вы, глумясь, считали только срок,
Когда наставить пушек жерла!

Вот - срок настал. Крылами бьет беда,
И каждый день обиды множит,
И день придет - не будет и следа
От ваших Пестумов, быть может!

О, старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!

Россия - Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя
И с ненавистью, и с любовью!...

Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!

Мы любим все - и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно всё - и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...

Мы помним всё - парижских улиц ад,
И венецьянские прохлады,
Лимонных рощ далекий аромат,
И Кельна дымные громады...

Мы любим плоть - и вкус ее, и цвет,
И душный, смертный плоти запах...
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах?

Привыкли мы, хватая под уздцы
Играющих коней ретивых,
Ломать коням тяжелые крестцы,
И усмирять рабынь строптивых...

Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные обьятья!
Пока не поздно - старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем - братья!

А если нет - нам нечего терять,
И нам доступно вероломство!
Века, века вас будет проклинать
Больное позднее потомство!

Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!

Идите все, идите на Урал!
Мы очищаем место бою
Стальных машин, где дышит интеграл,
С монгольской дикою ордою!

Но сами мы - отныне вам не щит,
Отныне в бой не вступим сами,
Мы поглядим, как смертный бой кипит,
Своими узкими глазами.

Не сдвинемся, когда свирепый гунн
В карманах трупов будет шарить,
Жечь города, и в церковь гнать табун,
И мясо белых братьев жарить!...

В последний раз - опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!

30 января 1918




Scythians

You are millions. We are hordes and hordes and hordes.
Try and take us on!
Yes, we are Scythians! Yes, we are Asians -
With slanted and greedy eyes!

For you, the ages, for us a single hour.
We, like obedient slaves,
Held up a shield between two enemy races -
The Tatars and Europe!

For ages and ages your old furnace raged
And drowned out the roar of avalanches,
And Lisbon and Messina's fall
To you was but a monstrous fairy tale!

For hundreds of years you gazed at the East,
Storing up and melting down our jewels,
And, jeering, you merely counted the days
Until your cannons you could point at us!

The time is come. Trouble beats its wings -
And every day our grudges grow,
And the day will come when every trace
Of your Paestums may vanish!

O, old world! While you still survive,
While you still suffer your sweet torture,
Come to a halt, sage as Oedipus,
Before the ancient riddle of the Sphinx!

Russia is a Sphinx. Rejoicing, grieving,
And drenched in black blood,
It gazes, gazes, gazes at you,
With hatred and with love!

It has been ages since you've loved
As our blood still loves!
You have forgotten that there is a love
That can destroy and burn!

We love all - the heat of cold numbers,
The gift of divine visions,
We understand all - sharp Gallic sense
And gloomy Teutonic genius

We remember all - the hell of Parisian streets,
And Venetian chills,
The distant aroma of lemon groves
And the smoky towers of Cologne

We love the flesh - its flavor and its color,
And the stifling, mortal scent of flesh
Is it our fault if your skeleton cracks
In our heavy, tender paws?

When pulling back on the reins
Of playful, high-spirited horses,
It is our custom to break their heavy backs
And tame the stubborn slave girls

Come to us! Leave the horrors of war,
And come to our peaceful embrace!
Before it's too late - sheathe your old sword,
Comrades! We shall be brothers!

But if not - we have nothing to lose,
And we are not above treachery!
For ages and ages you will be cursed
By your sickly, belated offspring!

Throughout the woods and thickets
In front of pretty Europe
We will spread out! We'll turn to you
With our Asian muzzles.

Come everyone, come to the Urals!
We're clearing a battlefield there
Between steel machines breathing integrals
And the wild Tatar Horde!

But we are no longer your shield,
Henceforth we'll not do battle!
As mortal battles rages we'll watch
With our narrow eyes!

We will not lift a finger when the cruel Huns
Rummage the pockets of corpses,
Burn cities, drive cattle into churches,
And roast the meat of our white brothers!

Come to your senses for the last time, old world!
Our barbaric lyre is calling you
One final time, to a joyous brotherly feast
To a brotherly feast of labor and of peace!

january 30-th, 1918

© A. Wachtel, I. Kutik and M. Denner

Marco Polo describes Russia - Марко Поло: 'Здесь рассказывается об области Руссия...'

« Руссия — это огромная про-винция, располо-женная на Севере. Там живут хрис-тиане, которые придерживаются греческого испо-ведания. Царей там множество. Язык у них свой. Люди там простые и весьма красивые и румяные — как мужчины, так и женщины. Они румяны и белы. Там множество укреплённых въездов и дорог. И они никому не платят дань, разве что только часть из них - одному из царей Запада, татарину, который зовётся Тохтай. <...> Страна эта не торговая, зато в ней изобилие дорогих мехов, ибо там водятся соболя, горностаи, белки, эрколины и лисицы. А ещё много воска. И ещё серебряные рудники, где в больших количествах можно обнаружить серебро. Эта область, Россия, настолько велика, что простирается до самого моря-Океана. И в этом море расположено множество островов, где обитают кречеты и соколы-пилигримы, которые вывозятся оттуда в разные страны. От Руссии до Норвегии путь короток, но этим путём не пользуются из-за великого холода. А кабы не холод, то можно было путешествовать очень быстро.

Надо вам сказать, в России стоит такой крепкий мороз, что люди едва могут от него укрыться. Холод настолько сильный, какого нигде в другой стране мира не встретишь, и если бы не многочисленные ступы, то людям бы никоим образом не удалось избежать гибели на морозе. Ступы эти поставлены очень часто, их строят знатные и богатые люди из благочестия - подобно тому, как у нас возводят приюты. И в этих ступах всякий человек может укрыться, когда ему потребуется. Ведь в стране этой царит такой сильный холод, что, когда люди возвращаются к себе домой или направляются по делам из одного места в другое, они обледеневают прежде, чем, покинув первую ступу, добираются до второй. Вот почему эти ступы расположены так часто - на расстоянии примерно шестидесяти шагов друг от друга. Согревшись, человек выходит и направляется к следующей ступе, однако замерзает еще до того, как окажется на ее пороге. Он тут же входит внутрь, согревается, согревшись, выходит и идет к третьей, там опять согревается и поступает так, покуда не доберётся до своего дома или места, куда шёл. Оттого они обычно передвигаются бегом - дабы не слишком замёрзнуть, перемещаясь от одной ступы к другой. Нередко случается, что человек, который не знает, как одеться, или какой-нибудь старик, который быстро идти не может, или хилый телосложением, или тот, чей дом расположен слишком далеко от первой ступы, замерзает но дороге и падает на землю. Там бы они и померли, но другие подхватывают их, несут внутрь ступы и раздевают, чтобы тело согрелось и возвратилось к жизни. А ступы эти сложены из толстых брёвен, выложенных по квадрату одно на другое, причём так плотно, что между ними никакой щели не видать, А щели заделаны известью и всем прочим, поэтому внутрь не проникнуть ни ветру, ни холоду. Сверху, на крыше, расположено одно окно, через которое выходит дым, когда разводят огонь, чтобы нагреть их. В этой стране лесов изобилие, поэтому люди не жалеют дров. Они разводят большой огонь, и, когда поленья горят и поднимается дым, они открывают верхнее окно, через которое дым наружу выходит, а как только дым перестаёт идти, закрывают окно толстым куском войлока, внутри остаются угли, которые поддерживают тепло и жар в ступах. В нижней части, а именно с боку ступы, расположено окно, закрытое большим и толстым куском войлока, и это окно они открывают, когда не дует ветер и хочется, чтобы внутри стало светло. Если же дует ветер и им хочется света, то открывают верхнее окно. Вход внутрь также сделан из войлока. Вот каким образом устроены эти ступы. У некоторых знатных и богатых есть свои ступы. Все дома плотна закрываются — чтобы защитить от холода.
Расскажем вам об одном их обычае. Из меди и зерна они делают превосходное вино, которое называется cerbesia, и устраивают великие попойки, и вот каким образом. Собираются компании мужчин и женщин; в особенности знатных и богатых; иногда по тридцать, иногда по сорок, иногда и по пятьдесят человек, причем и мужи, и жены, и дети — все вместе. И каждая компания назначает себе царя или капитана и правила, что если кто слово непотребное скажет или совершит что-нибудь против правил, то назначенный господином его наказывает. Кроме того, существуют люди, которые держат таверны, где можно купить эту самую выпивку. Компании отправляются в таверны и пьют на протяжении всего дня. И попойки эти называются «здравица». Вечером хозяева таверны подсчитывают выпитое, и каждый вносит положенную долю за себя, а также за свою жену и детей, если они были там…» ("Книга странствий" (серия "Азбука средневековья"), "Азбука-Классика", Санкт-Петребург, 2006, с. 207-209).

Nazım Hikmet Ran: 'İnsanların türküleri kendilerinden güzel...' - 'Песни людские прекрасней, чем люди...'

İnsanların türküleri kendilerinden güzel,
kendilerinden umutlu,
kendilerinden kederli,
daha uzun ömürlü kendilerinden.
Sevdim insanlardan çok türkülerini.
İnsansız yaşayabilirim
türküsüz hiçbir zaman.
Hiçbir zaman beni aldatmadı türküler de.

Türküleri anladım hangi dilde söylenirse söylensin.

Bu dünyada yiyip içtiklerimin,
gezip tozduklarımın,
görüp işittiklerimin,
dokunduklarımın, anladıklarımın
hiçbiri, hiçbiri,
beni bahtiyar etmedi türküler kadar...


20 Eylül 1960

Назым Хикмет Ран

(перевод Давида Самойлова)

Песни людские прекрасней, чем люди,
надёжней, чем люди,
печальней, чем люди,
прочнее, чем люди,
И песни любил я больше людей.

Я бы мог бы жить в одиночестве,
прожить без песен не мог,
я изменял любимой,
но песням её был верен,
и песни мне не изменяли,
я их понимал на любом языке.

В этом мире
из всей жратвы и питья,
из всех путешествий
и происшествий,
из всего, чему я внимал,
из всего, что я понимал,
обнимал и трогал, -
ничто, ничто не делало меня
счастливей, чем песни.

20 сентября 1960